"Памятник".

   Поэма в прозе и бронзе.

   Часть 2.

7.

— Здесь, в мастерской, находится подлинник,— пояснил Горевой, расставляя на столе глубокие фарфоровые тарелки.— А там, в Михайловском замке, стоит всего лишь копия Павла Первого. Так, сейчас мы будем есть супчик.

Ароматный запах куриного супчика, поданного верной спутницей Оленькой, источался по пространству залы, достигая львиных ноздрей египетской богини и вздёрнутого носика самодержца. Ловко орудуя половником, хозяйка разлила по тарелкам золотистый бульон, заправленный картофельными кубиками и морковными звёздочками, и снова удалилась на кухоньку, оборудованную где-то за спиральной лестницей.

— Опять иллюзия подлинности,— продолжил застольную беседу Евгений Васильевский, пробуя горячий бульон.— Нас когда-нибудь уничтожат копии, неотличимые от оригинала. От копий всегда попахивает плагиатом. Кажется, соли не хватает.

— Ну, так не печатайся,— добродушно посоветовал Горевой, отламывая кусок хлеба.— Навеки останешься самобытным поэтом. А всё то, что вышло в тираж, обречено на копирование, заимствование, подражание. Олюшка, соль принеси! В конце концов, что такое слава? Слава — это когда тебя копируют, тебе подражают.

— Хорошо бы при этом, чтобы делали ссылку на первоисточник, а то ведь просто-напросто хватают чужую мысль и выдают за свою.

— Ничего не поделаешь, так устроен наш мир, который всего лишь копия надмирного бытия. А вот и соль.

— Выходит, философ Соловьёв со своими отзвуками и отблесками навсегда приговорил нас к плагиату.

— Да нет, копию всегда можно отличить от оригинала,— на минуту задумался Горевой, подыскивая точное сравнение.— Это как супчик — вроде бы тот же, а соли не хватает.

— То-то в столовых всегда недосаливают.

 

   Сегодня круг важных бронзовых особ, среди которых пировали друзья, был несколько расширенным. Помимо египетской богини, императора и императрицы присутствовала ещё одна таинственная фигура, окутанная ослепительно белой тканью и опоясанная атласной лентою. Она молча стояла в отдалении, чуть позади императорского трона, безропотно дожидаясь чудесного мгновения, когда здесь появится тот единственный и неповторимый, кто назовёт её своею и навсегда заберёт отсюда — в золотой дворец счастья, на высокий минарет любви, в райский шалаш блаженства. Там, в небесных эмпиреях, она станет его ненаглядной сущностью, его драгоценной повелительницей и будет владеть им и владычествовать до скончания веков.

 

   Единственный и неповторимый приехал тютелька в тютельку. Его появление сопровождалось таким неописуемым весельем, таким жизнерадостным хохотком, что друзья тотчас позабыли о всяком философствовании. Они поднялись из-за стола, оставив бронзовых особ любоваться фламандской роскошью блюд, украшенных прозрачными виноградными гроздьями, пылающими кусками багровой ветчины и орехами миндальной праздности. Очевидно, вся эта роскошь, мерцая и благоухая, предвещала не заурядную пьянку, но исключительное пиршество.

— Зима! Крестьянин, торжествуя, на «Volvo» обновляет путь,— торжественно продекламировал гость, расстёгивая чёрное кашемировое пальто, запорошенное снежными экспромтами.— Его бутылка, хлад почуя, сама открылась как-нибудь.

— Милости, милости прошу в мою храмовину,— приветствовал скульптор, помогая гостю раздеться. Из-под спиральной лестницы по-кошачьи выглянула Оленька, убедилась в необходимости своего присутствия и через минуту вышла к развеселившимся мужчинам, как обычно, бледная и хрупкая.

— Воробьёв,— щёлкнул каблуками гость, представляясь хозяйке.— Действительный государственный советник. Пока третьего класса. Но, но, но...

 

   Он многозначительно поднял палец кверху, как будто там, в глухом антресольном поднебесье, уже строчился губернаторский приказ об очередном повышении по службе. Затем, описав рукой вычурное полукружие, подал Оленьке цветастую коробку восточных сладостей, а друзьям преподнёс бутылку шотландского виски.

— Предлагаю народный митинг по торжественному случаю начать,— выкатив вперёд животик, Васильевский прошествовал к императорскому трону и встал рядом с таинственной фигурой.— Сегодня на митинге присутствуют: действительный государственный советник Андрей Валерьевич Воробьёв, академик Владимир Эмильевич Горевой и народ. Кстати, где народ?

— Я здесь! — откликнулась из кухоньки Оленька.— Иду, иду, только сласти разложу.

— Ну вот, народ на подходе,— Евгений внушительно откашлялся.— Дорогие друзья! Братья по разуму и сёстры по ощущению! Сегодня в Санкт-Петербурге — знаменательное событие. Оно останется в наших сердцах навсегда. Мы непосредственно открываем памятник не только человеку, получившему чин, но и человеку, достигшему, так сказать, монументальной высоты. Он удостоился бронзовой чести, проявив несгибаемую настойчивость в долгой судебной тяжбе. И Фемида вынесла справедливый приговор — имя нашего замечательного скульптора, недавно подвергнутое испытанию чёрными красками, вновь блещет гранями первородной чистоты, а сам скульптор возобновил преподавательскую деятельность в Академии. Дорогие друзья, братья, сёстры и так далее! Разрешите памятник действительному государственному советнику Воробьёву торжественно разоблачить. Народ, где ножницы?

 

   Две стальные молнии, сверкнув, скрестились над таинственной фигурой — и атласная лента послушной змейкою свернулась у подножия, а следом, шелестя нежными складками, рухнула ослепительно белая ткань. Народным взорам открылся очередной шедевр Владимира Горевого — памятник беспощадной целеустремлённости, беспримерному тщеславию и самолюбию, олицетворённому в конкретной личности. Высокий лоб с умными залысинами, холодные пронзительные глаза, римский нос с лёгкой горбинкой, плотно сжатые губы находили точное отражение в облике представшей скульптуры. Этому мужественному жестокосердному римлянину явно не хватало только лаврового венка на челе.

— Мёртвая голова! — ахнул потрясённый Евгений, подразумевая под этим название бывшей немецкой дивизии ужаса и ненависти.

— Да, характер стойкий, нордический,— невозмутимо подтвердил Горевой.— Так и было задумано.

Постояв немного, друзья молча направились к роскошному столу — пропустить по стаканчику шотландского виски, звенящего льдом. Воробьёв остался один, застыв столбом, что сирийский столпник.

 

   «Свершилось! — ликовал он.— Теперь вечность от меня никуда. Вот она, рядышком, воплощённая в бронзе рукою почтенного мастера. Миленькая, наконец-то я обрёл тебя после стольких мытарств. Теперь никто не скажет, что Воробьёв — это звучит подло. Теперь любому станет понятно, что Воробьёв — настоящий железный феникс, всякий раз воскресающий из пепла бытия, и никто на свете не посмеет прервать мой непобедимый полёт. Пусть называют тебя мёртвой головою, как угодно пусть называют, а только ведь нам с тобою понятно, что пустые слова произносятся если не из зависти, то от страха. А страх — залог грядущей победы. Теперь нам с тобою нечего бояться, теперь пусть боятся нас».

Угощаясь шотландским виски, друзья философически наблюдали за Воробьёвым, который странно вытанцовывал вокруг своего памятника — то неторопливо удалялся, то стремительно, вприпрыжку, приближался, то привставал на цыпочки, сдувая с макушки воображаемую пыль, то низко приседал, стараясь заглянуть в левую ноздрю. Памятник магнетически притягивал, привораживал насмерть, и казалось, что Воробьёв уже готов крепко обнять его, засунуть за пазуху, пригреть на груди, сделать что-нибудь невероятное, чтобы только никогда не расставаться с ним.

— Ещё неизвестно, где здесь настоящий Воробьёв,— заметил Евгений, почувствовав внезапно возникшую мистическую связь между Воробьёвым и его бронзовым подобием.— Ещё неизвестно, где здесь подлинник, а где — копия.

— Нет, он просто нашёл себя, свой истинный внутренний образ,— Горевой откровенно наслаждался необычным зрелищем.— Я страшно рад, что мне удалось поймать его железную идею за хвост. Ты только посмотри на него!

— Слушай, а сегодня ночью он никого не убьёт?

 

   Неожиданно Воробьёв схватил памятник за горло, резко перевернул и, подобно опытному патологоанатому, принялся скрупулёзно исследовать внутреннюю пустотелость, как будто норовил отыскать там некую духовную сущность или, по крайней мере, скрытый механизм потустороннего воздействия. Поковырявшись внутри и ничего не обнаружив, он явно расстроился и с недоумением посмотрел на скульптора:

— А где имя?

— Какое имя?

— Ваше имя! — в его голосе послышался оттенок стальной требовательности.— Здесь нет вашего имени! Вы же сами говорили, что скульптура не может считаться подлинной, если на ней нет имени её создателя.

— Простите, художники всегда обещают что ни попадя, а отделываются, чем попало,— сардонически улыбнулся Горевой.— Минуточку, сейчас надпишем имя. Оленька, гравировальную иглу.

Помрачневший Воробьёв бухнулся на кожаный диван и нервозно закурил. Без сомнения, он чувствовал себя обманутым, одураченным, объегоренным. «Вот если бы не проверил, то так и остался бы с носом,— кипятился он.— Тоже мне академик. Заранее не мог надписать своё имя. Хотел всучить безымянную скульптуру. Потом доказывай, что это — гениальный шедевр. Грош цена шедевру без роду, без племени». Горячий пепел его сигареты в беспорядке падал на кожаный диван, местами прожигая обивку.

 

  Между тем Оленька принесла гравировальную иглу, и Горевой приступил к священнодействию. Он опрокинул памятник, пристроив его между сапог Павла Первого. При этом истукан сначала сильно ударился носом о бронзовое голенище, а затем верноподданнически прильнул устами к императорской подошве. В таком блаженном раболепии истукан и находился, пока Горевой прилежно выводил на нём свою незатейливую подпись. «Ну вот, готово!» — опустил художник иглу, и Воробьёв, болезненно следивший за происходящим, опрометью бросился к памятнику, который обрёл окончательную подлинность.

 

   Ночь прошла в безумстве храбрых. Едва Евгений начинал декламировать античные стихи: «Мало я знаю своих знаменитых сограждан — тех, кому бюсты при жизни творцы отливали», как восторженный Воробьёв вскакивал, бежал к монументу и лобызал родное темечко. «Если кому выпал жребий удвоиться в бронзе»,— пытался продолжить поэт, но Воробьёв резко перебивал его, настаивая незамедлительно совершить крестный ход вокруг мастерской, вознеся к небесам его памятник, как священную златотканую хоругвь. Горевой наотрез отказывался выходить на крещенский мороз, ссылаясь на простуду, и в бессчётный раз предлагал поднять бокалы в честь Фемиды, Афродиты и остальных прекрасных девушек... Евгений поддерживал благородный тост, но призывал выпить за царствующий матриархат в целом и египетскую богиню Сохмет в частности. Воробьёв категорически возражал, требуя в первую очередь воздать надлежащую почесть Оленьке, которая сегодня приготовила такой исторический праздник. После очередного стаканчика он вскакивал и целовал в темечко — теперь уже всех подряд, без разбору. Под самый конец пиршества кто-то громко воззвал к суровым северным ветрам: «Будем как птицы!» и провозгласил: «Над седой пучиной мира гордо реет Воробьёв», но кто это был — сам Воробьёв или его памятник, установить уже не представлялось возможным.

 

  Он проснулся на диване жёстокого похмелья. Щека, прижимавшаяся к прожжённой обивке, обросла пепельной щетиной. Сузившиеся до щёлочек глаза силились низвергнуть монголо-татарское иго. На пиршественном столе вповалку лежали живые и мёртвые виноградные гроздья. Пустые квадратные бутылки выглядели средневековыми крепостями, разорёнными до дна.

— Да куда он подевался? — услышал Воробьёв осипший незнакомый голос.— Предписано немедленно забрать его отсюда.

Большие синие комбинезоны вольготно прохаживались по мастерской, обшаривали тёмные углы и хозяйничали посудой, угрюмо обнюхивая открытые горлышки и опрокинутые стаканчики. «Мародёры! Грабители!» — подумал Воробьёв и сжался до размера детского казуса.

— Вот здесь кто-то есть,— по-медвежьи переваливаясь, синий комбинезон приблизился к памятнику, на который, будто на магазинный манекен, была накинута модная воробьёвская одежда.— Ишь ты, пиджак напялил, да ещё галстук прицепил. Видать, рассчитывал, что мы не найдём его.

— Да это не тот, у того лавровый венок должен быть на голове.

— Ты что, с перепою? Лавровый венок только Цезарю положен, а Нерон всегда с голой головой стоял в Летнем саду.

— Говорю, не тот. У Нерона нос напрочь отбит, а у этого целёхонек, только слегка поцарапан.

— Так он же отреставрирован. Для того и привозили в мастерскую, чтобы восстановить.

— Ну, тогда забираем.

Входная захлопнулась дверь, и протрезвевший Воробьёв мигом соскочил с кожаного дивана. Он метнулся к опустевшему постаменту и перво-наперво подобрал свой талисман — чёрный с блестящим узором галстук, подаренный любимой начальницей. Повязав галстук прямо на голую шею, тихонько, стараясь не шуметь, поднялся на антресоли, где отдыхал Горевой. Спросонок тот не мог понять, о каком монументальном хищении идёт речь, но потом уразумел и невозмутимо поведал ошеломлённому Воробьёву, что клятвенно пообещал дирекции Летнего сада отреставрировать статую Нерона как раз к сегодняшнему сроку.

— Но они всё перепутали и забрали мой памятник,— горячился Воробьёв.— Понимаете, мой памятник забрали!

— Ничего они не перепутали,— зевал Горевой.— Да вы не переживайте, я вам приличную копию сделаю — от подлинника не отличите. И потом — вы же сами хотели, чтобы памятник стоял в Летнем саду.

— Хотел,— признался Воробьёв.— Но я думал, что на нём будет написано моё имя, понимаете, моё имя, чтобы все знали, что это именно я, Воробьёв, а не какой-то там Нерон.

— Ну, знаете, батенька, вам не угодить,— натянув шерстяное одеяло, скульптор отвернулся к стене.— Вчера вы потребовали моё имя на памятнике написать, сегодня захотели своё имя на памятнике написать. Вы уж как-нибудь определитесь со своими иллюзиями, а я пока сосну чуток.

Держась за галстук, подавленный Воробьёв спустился по спиральной лестнице и в изнеможении припал к коленям египетской богини. Сохмет оставалась холодной и неумолимой. Неожиданно её страшная львиная пасть стала исподволь вытягиваться и расширяться, фантастическим образом превращаясь в раструб милицейского громкоговорителя. Наконец раструб достиг своего служебного положения и голосом любимой начальницы во всю мощь прохрипел: «Андрей Валерьевич, вы сначала определитесь со своими иллюзиями, а потом приходите ко мне на доклад». Испустив тихий стон, Воробьёв отполз от божественного изваяния, на четвереньках добрался до кожаного дивана и сиротливо прижался щекою к прожжённой обивке.

 

   Когда он открыл глаза, полные слёз бессмысленного существования — существования без иллюзий, в мастерской царила мёртвая тишина. Император Павел Первый дремал на троне, не снимая начищенных сапог. Императрица с отвращением взирала на разорённый пиршественный стол, где вчера разыгрался захватывающий турнир между виночерпием и чревоугодием. Памятник Воробьёву, целый и невредимый, блестел зацелованным темечком.

Сохмет усмехалась.

 

8.

— Опять пьянствовали всю ночь? — картинистая дама, разгневанно сверкая обнажёнными линиями Модильяни, отвернулась к противоположной стене.— Не прикасайтесь ко мне, от вас за версту разит перегаром.

— Почему пьянствовать? Я не пьянствовать. Это хозяин пьянствовать,— оправдывался мистический дух Обер, неслышно проникая в отдалённую залу английского паба.— С тех пор, как появиться этот памятник в нашей квартире, с тех пор хозяин не просыхать.

— Какой памятник?

— Я уже сказывать, хозяин соорудить железный истукан самому себе, поставить его на шкаф и праздновать. Выпивать шотландское виски и говорить без конца: надо определиться с иллюзиями, надо определиться с иллюзиями.

— А какие у него иллюзии? — заинтересовалась дама.

— У него быть всего одна иллюзия — воздвигать себе вечный памятник. Он утверждать, что когда это сделать, то сможет сразу находить самого себя. И вот иллюзия сбываться, он с ней навсегда расставаться и находить себя.

— Что же тогда он такой несчастный? Что же горькую пьёт? Радовался бы, что иллюзия сбылась! Вот у меня столько иллюзий, но все такие несбыточные, такие призрачные, как вы.

— Я не есть иллюзия,— обиделся Обер.— Я есть мистический дух, вторая реальность.

— Ну ладно, ладно,— её голосок зазвучал примирительно ласковым обертоном.— Что-то вы плохо выглядите, под глазами синяки, как сливы.

— Дела и тяжести государевой службы,— вздохнул Обер.— Всю ночь не спать, всю ночь держать памятник, чтобы тот не падать на спящего хозяина.

— Да что за истукан такой ненормальный! Изверг какой-то.

— Я спрашивать у него.

— У истукана?

— Да.

— И что же он сказал?

— Он сказывать, что он есть ненаглядная сущность хозяина, и должен почивать с ним вместе, но я его ни за что не пускать падать на постель, я его стойко держать на шкафу — изо всех душевных сил.

— Вам надо подкрепиться, чтобы быть в хорошей форме,— забеспокоилась дама.— Нельзя, чтобы этот сумасшедший памятник упал на вашего хозяина. Он ведь его убьёт.

— Мадам, один волшебный поцелуй укрепить мои силы на целую вечность.

— Тише, тише, подождите, кто-то идёт.

Над стекольчатой дверью забренчал медный пастушеский колокольчик, в соломенное тепло помещения ворвалось дыхание ледяных звёзд, и на пороге английского паба появился тот, кто не спешил расставаться со своими последними иллюзиями. Поэт Евгений Васильевский прошёл в пивную залу, устроился за деревянным столом и бросил взгляд на очаровательную барменшу за стойкой.

— Как всегда? — вопросительно улыбнулась барменша.

— Как всегда, Анюта, как всегда.

 

Автор: Евгений Лукин.

Скульптор Владимир Горевой (c) 2014