Он же Памятник!

 

  Петербургский скульптор Владимир Горевой – один из последних 

могикан классической монументалистики. Шутка ли: получил Государ-

ственную премию РСФСР еще в 1978 году, а четыре десятка его про-

изведений красуются от Сан-Ремо до Комсомольска-на-Амуре. Он

украсил Петербург Павлом I и Александром Невским, Ахматовой и

Захаржевским, Бетанкуром и Айвазовским, участвовал в создании

грандиозной композиции, посвященной защитникам Ленинграда, и

в восстановлении храма Христа Спасителя в Москве.

 

 

  В свои 66 лет Горевой бодр, полон творческих планов и скромен: в Интернете невозможно найти ни одного полноценного интервью с мастером. В единственном изданном фотоальбоме его произведений о нем лично не говорится ни слова, а фотографию размером со спичечный коробок как будто спрятали на предпоследней странице. Разумеется, издание альбома было осуществлено за счет средств самого Горевого.Скульптор всего однажды оказался в центре громкого скандала: в 2005 году к юбилею великого Петра Клодта он за собственный счет изготовил четырехметровый памятник коллеге и самовольно установил его в саду Академии художеств. По словам Горевого, ему надоели вечные разговоры о том, что творения Клодта привлекают в Петербург миллионы туристов, а город не потрудился даже мемориальной доски открыть в его честь. Сегодня скульптуру Горевого включают в фотоальбомы о городе на Неве.

 

– Владимир Эмильевич, вам часто говорили, что вы ничего не понимаете в искусстве?

 

– В старом вестерне «Великолепная семерка» у главного героя все время спрашивают, есть ли у него враги. А он отвечает: «Живых – нет». У меня та же картина. В лицо не говорят, но я вижу, что многие успешные чиновники и бизнесмены уверены, будто разбираются в искусстве, а также в спорте и политике. Редкое исключение – финн Юсси, отец моего друга. Я сделал с него небольшую скульптуру, сантиметров пятьдесят, и хотел понять, нравится она ему или нет. Он пять или шесть раз уходил от ответа: мол, ничего в скульптуре не понимаю. Я не унимался: «А как же вы согласились мне позировать? Как вы будете показывать произведение гостям? Вдруг я сделал чушь?» А он: «Мой сын навел о вас справки, а я ему верю».

 

– Как вам работалось в советские времена?

 

– Из меня никогда не пытались сделать идеологического бойца, но советское общество я долго воспринимал как данность. До определенного возраста я особо не задумывался, насколько плоха или хороша наша система. Потом читал Солженицына, слушал по радио вражеские голоса. Это был для меня период роста.

 

– Не мечтали обняться с кем-то из вождей?

 

– Мне что, обниматься не с кем? Вообще, близость с вождями чревата. Иван Грозный очень любил собор Василия Блаженного и спрашивал каких-нибудь приезжих зодчих, желающих прославиться: «Можете лучше?» – «Можем, батюшка». – «Выколоть им глазки». А Иван Грозный – это нежный щенок по сравнению со Сталиным.

 

– А если бы вам предложили сделать памятник какому-нибудь бандиту вроде Котовского?

 

– Котовского я бы сделал. Понятно, что он находится за пределами общепринятых законов морали. Но работа над любым памятником не зря начинается с изучения исторических материалов. Человек идет против течения в великой русской литературе, но обычные люди чаще живут в доставшейся им системе отношений. И если разобраться в поступках, то какой-нибудь критик на месте Ленина и Дзержинского вел бы себя много хуже.

 

– Скульптор в целом склонен оправдывать своих героев?

 

– Если взялся кого-то лепить, то герой уже чем-то нравился. Мне интересны люди, которые руководствовались не только личными интересами. Не хотелось бы называть имен, но я отказался делать памятники нескольким нашим современникам, которые мне антипатичны.

 

– Дзержинский, получается, в их число не входит?

 

– Дзержинского я делал с удовольствием. Для всех Железный Феликс – основатель советских спецслужб, а он ведь еще и железные дороги восстанавливал, и приюты для беспризорников организовывал. С этой точки зрения он вполне эффективный госслужащий.

 

– Что произошло с приоритетами в искусстве на сломе эпох?

 

– В советские времена в скульптуре господствовал реализм. Если взять мой околоток, это означало, что человек должен быть похож на человека, а не на обезьяну. Тогда была понятна система отсчета, а сейчас действует принцип «пусть цветут все цветы».

 

– Нет таможни – нет контрабандистов?

 

– Таможня осталась. Но нет списка разрешенных товаров. И пока идет говорильня, товар портится, купцы разоряются.

 

– Вы ощущаете наступление поп-культуры в вашем околотке?

 

– У меня ощущение, что сегодня требуется не красота, а неожиданность. Распятый Христос, даже если это Бенвенуто Челлини, уже не так интересен. Распятый Будда – это новый ход.

 

– Перестройка кажется вам блажью?

 

– Люди непосильными жертвами создавали эту империю, и нельзя было с такой легкостью относиться к их достижениям. Реформы – это продуманный комплекс мер. Чтобы от советской экономики перейти к капиталистической, нужны десятилетия, как это происходило в Китае: вначале один завод, потом один регион. Все примеры хромают, но пример Китая, где я был и в перестройку, и в прошлом году, это и есть ответ о степени вины Горбачева. Там по-другому люди выглядят, потому что они объединены общей задачей, а у нас многим до сих пор мешает Ленин в мавзолее.

 

– А вы партбилет сдали?

 

– Нет, хотя к ленинизму отношусь без пиетета. Сегодня многие ругают советский строй за уравниловку, забывая, что определенная социальная справедливость существовала. Но любую идею можно испортить дуростью.

 

– Вас не раздражают разговоры про тяжелые времена?

 

– Никогда не было легких времен. Вы хоть раз слышали, чтобы глава государства сказал с трибуны: «Сограждане! Наступили легкие времена!» Бессмысленно спорить, когда жизнь была лучше – в советские времена или в постсоветские.

 

– А когда было лучше художнику?

 

– Настоящий художник чаще всего востребован при любом режиме. Я не стараюсь замылить вопрос общими фразами, поверьте! Большевики взрывали церкви, талибы – статуи чужих богов. Казалось бы, такое возможно только на фоне общего бескультурья. Но мы же знаем, что в сталинские годы в СССР творили Булгаков, Шолохов, Шостакович. О том времени правильнее судить по ним. Сейчас идеология потребления вывела на пик развития поп-культуру без ярких героев. Но если верить Марксу, все развивается по спирали. А значит, настоящее искусство еще будет востребовано.

 

 Зачем, по-вашему, сегодня нужна монументальная скульптура?

 

– Чтобы граждане чувствовали свою общность, что они народ, а не быдло. Правда, сегодня в моем жанре трудно стать заметной фигурой. Известность – не столько профессиональный аспект, сколько политический. Например, не все выпускники физкультурного Института имени Лесгафта чемпионы, но есть критерии, определяющие уровень мастерства. Взял высоту или не взял. В искусстве нет точки отсчета. Поэтому демагогию часто принимают за наличие вкуса. Многие современные художники стали известны благодаря своей гражданской позиции. Например, такой-то был участником знаменитой выставки современного искусства в ДК Газа в 70-е годы. Та выставка действительно наделала шуму, потому что власти не давали развиваться абстракционистам. С точки зрения борьбы за свои права это был прорыв. Другое дело, я присутствовал на той выставке и не увидел ничего интересного с философской или художественной точки зрения.

 

– Отношение в обществе к художнику часто мечется от одного полюса к другому: то он гений, то бездельник…

 

– Это часто говорит об уровне самого общества. Один мой коллега всегда представлялся как «художник-супрематист». Он учился в советские времена на художественном факультете у нас в академии, мечтал о всемирной славе. Никогда не забуду его дипломную работу под названием «Северный полюс-2»: половина холста в белом цвете, половина – в синем, а по середине маленькая юрта с красным флажком. Складывалось впечатление, что это накалякал пятиклассник. Однако идеологически тема была выбрана верно, поэтому работу одобрили, и она некоторое время висела в большом зале академического музея. Коллегу это вдохновило, и он начал искать пути донести свое искусство миру. Он с риском для жизни совершил побег с парохода, который по пути из Севастополя в Батуми дважды выходил в нейтральные воды. В Америке он сваривал цепи с какими-то шестеренками и называл это скульптурой. Не встретив понимания за океаном, он привез свое творчество в Париж, где я его и повстречал в одной коммуне художников.Поймите, я не против современного искусства, не против абстракций. Если разобраться, абстракция – это часть любого реалистического искусства. Когда художник пишет, например, рябь на воде, он создает атмосферу через абстрактное восприятие. Лес на картинах Шишкина – ничего более реалистичного нельзя и представить. Однако если взять отдельный фрагмент холста, где все иголки прописаны, – это чистая абстракция. Но нельзя забывать, что любому делу нужно учиться. Чтобы писать вашу статью, нужна грамотность, падежи, словосочетания. А чтобы стать абстракционистом, учиться не нужно. С классическими художниками они соотносятся как знахари с дипломированными врачами. Но некоторым помогают именно знахари.

 

– Современное искусство – что это? Прежде всего бизнес?

 

– Это прежде всего поп-искусство. Я однажды был в одной нью-йоркской галерее, где в тот момент проходила выставка двух братьев-китайцев, которые рисуют пальцами, без кистей. Мне их работы напомнили фузу. Это когда при чистке палитры происходит случайное смешение красок, образующих серо-буро-малиновую кляксу. Судя по всему, стиль этих мастеров позволяет создавать огромное количество работ. При мне небольшую картину примерно 70 на 80 сантиметров продали за 11 тысяч долларов. Я спросил галерейщицу, как ей удается выручать такие деньги за подобную ахинею? Она ответила, что уже десять лет раскручивает этих художников… Дошло до того, что одно из течений в современном искусстве назвало себя «примитивистами». А весь смысл искусства в том, чтобы созданная мастером вещь не была примитивной.

 

– Талант имеет право на все?

 

– По крайней мере, на очень многое. Вот я, например, не люблю анонимные скульптуры рыбакам, скорнякам, водопроводчикам. По мне – на постаменте лучше смотрится человек с биографией. Но вот вижу фигуру грузчика, которую поставил в Антверпене великий Менье, – и любуюсь. Там все красиво, все по уму. На плече он несет крест, стоит мощно, в нем есть философское содержание. По сути, мастер сделал из обычного пролетария необыкновенно гармоничного Давида. Хотя в самой профессии грузчика ничего романтического нет.– Учитывая, что в Петербурге до сих пор 19 монументальных памятников Ленину, может, и неплохо сделать шаг в сторону от культа личности?– Вопрос только, в какую сторону. Про грузчика Менье я уже говорил. Мне, например, непонятно, почему памятник Остапу Бендеру стоит на Итальянской улице перед Русским музеем, на фоне Пушкина и филармонии. И дело не в том, что лично я вижу в образе Бендера типаж кавказского уголовника. Он связан с Петербургом только как сын лейтенанта Шмидта, а местами его обитания были Одесса, Кавказ, Поволжье, Москва. Памятник Бендеру говорит о предпочтениях общества, и не важно, что де-юре он принадлежит ресторану. Сегодня все здесь дышит Бендером.

 

– В истории с памятником Клодту вы ведь надеялись скорее на овации, чем на выговор?

 

– Я нисколько не сожалею, что установил этот памятник. Грядущие поколения будут мне благодарны.

 

– Кто из ваших героев больше всех запал в душу?

 

– Из последних – Яков Захаржевский, безусловно. Героический офицер, лишившийся ноги в Лейпцигской битве, почти пятьдесят лет управлял Царским Селом, снискав множество наград от трех российских императоров. При нем в Царском Селе был устроен Лицейский сад, новое здание дворцового госпиталя и много других объектов. Меня потрясла история о том, как Захаржевский вернул Николаю I сто тысяч рублей, которые сэкономил на благоустройстве. Еще одно интересное свидетельство нашел в архивах. Николай I гулял по Царскому Селу с садовником, который был обласкан царем и держался при нем достаточно свободно. Они обсуждали устройство регулярного сада как равные компетентные эксперты, когда садовник вдруг побледнел, подобрался и вытянулся в струнку. Николай поинтересовался, почему это парня так перекосило. «Захаржевский идет», – шепотом сообщил садовник. И хотя сегодня в городе Пушкине есть улица, названная его именем, в целом потомки обошлись с памятью Якова Васильевича крайне некрасиво. В 1939 году большевики взорвали в Пушкине собор Святой Екатерины, который возводился Константином Тоном при поддержке Захаржевского и в которой покоились останки управляющего.

 

– Остались еще люди, которых вы хотели бы увековечить?

 

– Конечно. Например, художник-баталист Николай Верещагин, бесстрашный морской офицер, погибший в Цусимском сражении. Под него есть и прекрасное место рядом с моим Айвазовским в Кронштадте. В последнее время загорелся Николой Теслой. Предложил его дипломнику, а тот не справился. Возможно, сделаю его сам.

 

– Кто-то готов заказать вам Теслу?

 

– Не все работы делаются по заказу. Тесла как переменный ток, куда угодно может встать. За границей ему много памятников, в России нет ни одного. Это даже не человек с какими-то достижениями, он существует как явление природы.

 

– А если бы предложили сделать Наполеона, Маннергейма или кого-то воевавшего с Россией?

 

– В 1975 году я делал бюст Героя Соцтруда, уже забыл его фамилию. Он был интернированный немец, создал лесхоз-рекордсмен. Но в партию его так и не взяли, потому что подростком он вступил в гитлерюгенд. Когда началась перестройка, он вернулся в Германию, где ему выплатили пенсию за все проведенные в СССР годы и назначили экспертом по приемке древесины из Союза. Вот вам история из серии «Они сражались за Родину», свидетельствующая о том, что в мире живут люди, которых нельзя просто поделить на красных и белых. Людей связывают куда более сложные взаимоотношения и судьбы.

 

– Вы гордитесь военными победами, к которым приложил усилия и ваш отец, прошедший четыре войны?

 

– Моя сопричастность этим викториям очень сомнительная. «Наши деды – славные победы» – это не мое. Часто наблюдаю, что люди гордятся национальностью. Это страшно. Предмет гордости должен быть вне этой темы.

 

Интервью брал Денис ТЕРЕНТЬЕВ, Фонд "Руссий Мир"

Ссылка на первоисточник: 

Скульптор Владимир Горевой (c) 2014